На следующей остановке в вагон заходят мои сокурсники- высоченный добряк Серёга Лукьяненко, он же- Балтика, следом- Крупа- Олежек Крупица с Вовой Кирсановым. Все трое в мрачном подпитии.
- Здравствуй. Из пивняка мы, Константин, - сдержанно сообщает Крупа.
- Ты чего это схуднул так?, - озабоченно оглядывает меня Кирсан.- Как велосипед...Круги под глазами опять же.
- Это бабы всё, - театрально изгибает бровь Крупа.
- Лёху мы поминали, Кость, - почти шепчет обычно шумный и весёлый Балтика.- Лёху Герасимова. Сожрал его рак все-таки.
- Как это, поминали?, - не сразу доходит до меня.- Мы же на днях его навещали дома, на Рафовых "Жигулях", все вместе. Он ничего так, весёлый был. Бледный очень только...
Мы выходим под дождь и почему-то молча стоим какое-то время и мокнем, пока Крупа, наконец, не предлагает, словно очнувшись, произнося "т" как "ц", на белорусский манер:
-Ну, пошли уже, что ли? Приехали, ё...ная цёця...
- Алло, привет!
- Привет, дружок! Слу-у-ушай, помнишь, ты всё спрашивал про музыку? Ну, ту, на которую ты в Джаве так запал в своём глубоком детстве.
- Ты вспомнила?! Ты вспомнила её?!
- Мало того, я нашла их, эти две кассеты. Мне тогда их Миша, брат мой, привёз из Австралии, он на торговом судне боцманом ходил! Сейчас уже не ходит, в Москве сидит. Чувака того, музыканта, зовут Родригес.
- Как?
- Сиксто Родригес, он о-очень клёвый! Там вся Австралия от него фанатела, Мишка рассказывал!
- Не слышал ни разу. Когда увидимся?
- Давай на будущей неделе? Я тут материал один сняла, вот смонтирую, а в эфире вместе посмотрим, ладно? Мне важно, что ты скажешь: я хочу параллельным монтажом очерк решить, так драматичнее будет...Только ты звони мне, ладно?
- Когда?
- Завтра и каждый день!
Этой ночью я сплю плохо. Около трёх проваливаюсь- таки в причудливый сон, в котором вижу Джаву. Как ловим с Русланом форель на Чъимасе, потом там же, спустившись вниз по руслу речки, накуриваюсь до рвоты сигарет "Мзиури", потом переходим через наш висячий мост и я долго стою на нём, глядя на бурный поток и кажется, что это мы с мостом несёмся вдоль реки, разбегаемся и вот-вот взлетим... Потом вдруг появляется мамин двоюродный брат Хасик с незнакомой девушкой. У неё огромные голубые глаза и родинка над верхней губой слева.
- Знакомьтесь, - говорит Хасик.- Это- наша гостья.
Она протягивает руку, насмешливо улыбается и что-то говорит.
- Кот, ты что, оглох?, - хохочет Хасик и я чувствую, как краснеют мои уши.
- Здорóво, Кот!, - у неё неожиданно хрипловатый голос. Она наклоняется ко мне и целует меня в лоб. У неё сухие горячие губы, очень- очень горячие...
Я просыпаюсь в начале шести и понимаю, что у меня жар. Ребята, ясен пень, спят. Встаю, подхожу к окну и чуть приоткрываю его, душно. Вижу, как кто-то высовывается по пояс в окне первого корпуса, что напротив, и радостно орёт:
- Лю-у-уди-и!!! Ско-о-олько вре-е-мя-а-а?
- А не пошё-о-ол бы ты на-а-а х...?, - резонно вопрошает кто-то из нашего, второго корпуса, но пару мгновений спустя всё- таки смягчается:
- Полови-и-ина шесто-о-ого!
- Благодарю-у-у!
Всё-таки приятно жить среди интеллигентных людей, особенно, когда заболеешь, думаю я, закутываясь в одеяло...
- Орэзе, детка, - констатирует похожая на большую добрую пчелу участковый доктор Ступникова.- Лечись, через три дня- в поликлинику.
К обеду я сбиваю температуру таблетками до 37-ми и спускаюсь в столовую. О! Как же это пленительно- болеть в ДАСе! Почти как детстве, а возможно, даже приятней: все девчонки немедленно узнают об этом и несут тебе лечебные варенье, блинчики и котлетки с жареной картошкой. Но всё это будет вечером, когда народ вернётся с факультета, а пока, по дороге в столовую, я встречаю лишь однокурсницу Лену Елена Атясова и ловлю себя на мысли, что никогда не видел её в каком-нибудь домашнем халатике и тапочках, что позволяют себе практически все девчонки.