«Славный народ — собаки»: почему Антон Чехов разговаривал с таксами и не разговаривал с людьми
В январе 1893 года в доме Антона Павловича Чехова случилось событие, которое сам писатель в шутку назвал «прибавлением семейства». Из Петербурга пришла посылка от издателя Николая Александровича Лейкина. В ней, в специальной корзинке, укрытые тёплым платком, лежали два крошечных щенка таксы.
Чехов, обычно сдержанный на эмоции, был явно растроган. Щенков тут же окрестили. Одного, чёрного и вертлявого, назвали Бромом Исаевичем — в честь брома, успокоительного средства. Вторую, рыжую, неуклюжую и толстую, — Хиной Марковной, в честь хинина, горького лекарства от малярии. Отчества придали собакам важности: выходило, что в доме поселились не просто таксы, а личности.
С этого дня Бром и Хина стали полноправными обитателями мелиховского дома. Им разрешалось спать в кабинете писателя, греться у печи и даже забираться на диван, на что Чехов, известный своей требовательностью к порядку, почему-то никогда не сердился.
Современники — и друзья, и недруги — в один голос вспоминали: Антон Павлович был человеком нелёгким. Бунин вспоминал, что Чехов мог сказать человеку в глаза горькую правду и при этом оставаться внешне абсолютно спокойным. Горький писал о его «колючей» сдержанности. Близкие знали: подойти к Чехову с откровенностью было страшно — он мог осмеять, высмеять, и это было больнее, чем грубость. «Он был невыносимо правдив», — говорили о нём.
И на этом фоне особенно разительно выглядела его любовь к животным. Чехов часто повторял фразу, которая стала почти крылатой: «Славный народ — собаки!». В этом восклицании — всё. В отличие от людей, собаки не лгали, не притворялись, не сплетничали. Они были честны, прямодушны и не требовали от него той душевной работы, которой он так боялся.
Брат писателя, Михаил Павлович Чехов, оставил поразительные воспоминания о том, как Антон Павлович проводил время с Бромом и Хиной. «Он садился на пол среди комнаты, — писал Михаил, — и подзывал к себе собак. Обе таксы подходили и клали ему передние лапы на колени. И начинался спектакль».
Чехов менял голос. Обращаясь к Хине Марковне, он говорил дряхлым, старческим, жалостливым тоном: Хина Марковна!.. Страдалица!.. Вам бы лечь в больницу!.. Вам бы там полегчало!.. У вас, верно, чахотка и воспаление лёгких. Хина, по воспоминаниям, «пресерьёзно виляла хвостом и внимательно слушала».
Затем Чехов поворачивался к Брому Исаевичу. Тон менялся на тревожный, заговорщицкий. Он начинал рассказывать собаке совершенно невероятные истории — о том, как его, Чехова, хотят отравить, как какие-то злодеи подкрадываются к дому, как соседи замышляют недоброе. И Бром, черный, умный и стремительный, начинал злобно рычать, оглядываться по сторонам, искать врагов. Он верил каждому слову хозяина. На глазах гостей шла немая сцена: великий писатель, язвительный и колкий, с серьёзным лицом рассказывал собаке страшные сказки, а собака, не способная предать или высмеять, принимала это за чистую монету и бросалась на защиту.
Когда Чехов уезжал — он не забывал о своих таксах. В письмах к семье, к сестре Марии Павловне, почти всегда были строки о Броме и Хине. «Брому и Хине скажи, что я их целую в носики. Пусть слушаются Машу»; «Кланяйся Брому Исаевичу и Хине Марковне. Что они делают? Небось опять Хина объелась и спит?»; «Скажите Брому, что я скоро приеду и привезу ему пряников. А Хине — ничего, потому что она толстая». Находясь за тысячи вёрст, он посылал «приветы» собакам с такой же тщательностью, как и людям, а иногда — даже с большей теплотой.
Когда в 1904 году Чехова не стало, Бром Исаевич и Хина Марковна остались жить в семье. Близкие вспоминали, что собаки ещё долго ждали хозяина. Они подходили к двери его кабинета, принюхивались, ложились на пороге и смотрели туда, откуда он всегда выходил.
Они не понимали, что он ушёл навсегда. И, может быть, в этом было их главное отличие от людей — они продолжали любить и ждать, не задавая вопросов, не иронизируя, не осуждая. А они платили ему той безусловной любовью, которой он так и не научился принимать от людей.
Охотник за историями