Последний пост на сегодня
История нашего Анатолия Курочкина. Про Рассею-матушку…Эх…
Обнимаю вас ❤️🙏
🔶🔶🔶
«Нэпман».
Прасковья мыла пол.
Нелегкая женская работа. Надо сначала посыпать его дресвой – гранитной крошкой, а потом добела натереть пол тряпкой. А уж потом пройтись досуха.
Руки у Прасковьи сильные, как и у всех деревенских женщин. Длинные ухватистые пальцы. Вот уже и пол стал светлым, чистым, пахнет мокрой сосновой доской.
Устала.
У окна сидит её муж Ефим. Села рядышком.
– Что делать-то будем, Ефим?
Он как будто и не слышал вопроса. Глядит куда-то сквозь окно.
— Что делать-то будем, говорю, Ефим?
— Так что, что! Дальше жить! Слава Богу, есть чем детишек кормить.
— Чего там было-то вчера? Ты, как вернулся, так на тебе лица нет. Белый весь! Я и спрашивать ничего не стала.
— Так чего там? Собрались — президиум райисполкома. Народу много. И этот наш председатель сельсовета Мурашов был. Говорит, что, мол, все уже выкосили, нет травы нигде – ни в лесу, ни на болотах. Лапник стали готовить для скотины-то. Сухо! Надо, говорит, самообложение усиливать. А куда уж усиливать-то? Ну а потом нас стали допрашивать, наши заявления рассматривать.
Оба замолчали. Паня про детишек думала. Мишутка совсем ещё маленький, худой совсем. Те то повзрослей: Полюшка, Нина, да Федя. Помогают!
— Ты шибко-то не переживай, Ефим! Здоровья бы хватило только. Тебе тридцать восьмой годок, ничего ещё.
Ефим только рот скривил — то ли слезу спрятал, то ли сказать чего хотел. Снова замолчали.
— Ты помнишь ли, Паня, как судью-то у нас застрелили? Я ведь знал этого Гнеушева, ну который убил-то. Только уж не стал никому говорить, беды потом не оберешься! И судью Сергиевского, которого он убил, тоже. Грех, конечно!
— Ты чего это вспомнил?
— Так чего я только не наслушался вчера. Ты, говорят, нэпман. Линия теперь, говорят, другая. Дом, мол, у тебя больно большой. Паня, мне даже страшно стало, как он про дом-то сказал. Ну все, думаю. Как Масленникова сейчас…у него ведь все отобрали — дом-то такой крепкий был, а его самого-то куда-то услали. А дом-то сельсовет продал кому-то. Напугался я больно, Паня!
— Так заявление-то хоть подписали?
— Да какое там! Я уж и так и сяк: семья большая, детки, да старики с нами. Надо, мол, сложить с меня твердое задание-то. И так уж с утра до вечера бьемся в работе. А он мне: «Иди в колхоз! Колхоз поможет!». Не стал я ничего говорить. Скажу ещё, так тут же и … куда надо отправят. Там много было таких — из Мартынова, из Скоробогатова. Никому не дали. Да с ними и не поговорить. «Жалоба на вас от рабоче-крестьянской инспекции». А на кого-то комитеты бедноты нажаловались. Они ведь везде свой нос суют! Да все «обстановка», «советская власть», да «линия»!
— Так кто в этих комитетах бедноты-то, ты ведь знаешь! Вон Наська — ленивая, как и муж у ей. Все песни поет, да пляшет. Целый день все гуляет. Она на кого хошь нажалуется! Говаривала ей: «Ты хоть сено-то повороши!». А она: «Все одно сгниет!».
— Я и молчал. Оне ведь дьякона Гаврилу Сорина с женой избирательных прав лишили. И не позвали даже для допроса!
Прасковья вытерла глаза платком. Задумались оба. Уж чего только не пережили вместе. Уж как-нибудь, да проживем.
— Хорошо хоть про лошаденку не вспомнили. Куда без неё! Ты овес-то куда спрятала?
— В поленницу залОжила! Они приходили, с милиционером. Все спрашивали — что, да где у вас лежит. А я — вон в ларе все. А про поленницу и не догадались. Или неохота им было дрова-то разбирать.
— Вот и молодец! Ничо, ничо, Паня! Федя уже вон кадки научился делать. Да и девки у нас рукастые, да сноровистые. Все умеют. Полюшка вон говорливая какая. Учительницей, говорит, тятя, буду!
— Да, слава Богу, Ефим!
— Чего мне эта советская власть дала? Как пришел с войны, так все сами, сами! Ты, говорят, пушниной торговал — это, помнишь, я шкурки у охотников-то брал, да продавал? А я им чего плохого сделал? В чем я виноват перед советской властью? Ну ладно, что не тронули. А-то собирали бы теперь котомки, Паня. Вла-а-а-сть!
— Ты только не ругайся больно-то! Это Ленин их всё! Мы ведь у тятеньки хорошо жили, ни в чем не нуждались.
👇👇👇