(Окончание. Начало выше) - Ну извини. Но если ты всё понимаешь, тогда скажи: за что я должен их любить? - Не должен. - Прощать? - Пока не спрашивали - некого прощать. - Тогда чего ты хочешь? - Чтобы ты перестал требовать от живых оправданий за то, что они живы.
Костя отвернулся к окну.
- Легко сказать. - Нет. Легко ненавидеть. Ненависть вообще многое упрощает. В ней все получают правильные роли. Ты - пострадавший. Они - виноватые. Мёртвые - судьи. И не нужно решать, как жить дальше. - Не смей про мёртвых. - Почему? Они твои?
Костя резко обернулся.
- Мои.
Слово повисло в кухне.
Мерлин посмотрел на разрезанную луковицу.
- Вот теперь слышишь?
Костя хотел ответить, но не смог. В холодильнике что-то щёлкнуло. По батарее пробежал металлический стук. Москва за окном продолжала светиться, двигаться и гудеть, не зная, что на восьмом этаже решается её судьба.
- Там остался Лёшка, —-сказал Костя наконец. - Ему двадцать три было. Жениться собирался. Просил, если что, рассказать матери, что всё быстро. А быстро не было.
Мерлин молчал.
- И я ей не позвонил, - продолжил Костя. - Она сама звонила. Раз десять. Я не ответил. - Почему? - Что я скажу? - Правду. - Чтобы ей тоже это снилось? - Не всю правду. Ту, которая принадлежит ей. - Вот опять: принадлежит. - Некоторые вещи становятся нашими, только когда мы ими делимся.
Костя провёл пальцем по краю тарелки.
- Я всё думаю: если перестану злиться, значит, забуду их. Будто соглашусь, что ничего особенного не произошло. - А если ты не перестанешь, что тогда? - Не знаю. - Тогда ты сделаешь погибших тюремщиками. Посадишь себя в камеру и скажешь: это они велели мне здесь сидеть. Удобно, Костя. И очень несправедливо к ним.
За окном снова засмеялись те двое у аптеки. Теперь их смех не показался весёлым. Скорее усталым и слишком громким, как бывает у людей, которым тоже не хочется возвращаться домой.
Телефон Кости завибрировал на подоконнике.
На экране высветилось сообщение:
"Константин, простите, что снова пишу. Да еще посреди ночи. Я теперь и не сплю... Это мама Лёши. Если сможете, скажите хотя бы: он часто обо мне вспоминал?"
Костя прочитал и положил телефон экраном вниз и посмотрел на Мерлина.
- Я не могу. - Можешь. - А если она спросит, как всё было? - Скажешь, что на некоторые вопросы пока не можешь ответить. - А если ей станет хуже? - Станет. Потом, может быть, станет немного легче. Ты не ангел, Костя. Тебе не поручено вытащить её из озера. Только протянуть то, что у тебя есть. - Да что у меня есть то?
Мерлин пожал плечами:
- Это всегда выглядит слишком малым. Поэтому луковка и подходит.
Костя долго смотрел на телефон. Потом перевернул его и напечатал:
"Он вспоминал. Каждый день. Особенно рассказывал, как вы в детстве водили его смотреть поезда".
Ответ пришёл почти сразу:
"Он помнил? Я думала, забыл".
Костя набрал:
"Помнил. Он ещё говорил, что тогда впервые решил стать машинистом".
Он остановился, стёр следующую фразу, написал другую: "Если хотите, я завтра позвоню".
Три точки на экране появились и исчезли. Потом пришло: "Позвоните, пожалуйста".
Костя положил телефон.
- Вот и всё? - спросил он. Одна эсэмэска и я спасён?
Но за столом уже никого не было. На спинке стула висело мокрое пальто, однако, когда Костя до него дотронулся, оно рассыпалось в холодный пар. Сковорода оказалась пустой. На доске лежала половинка обычной репчатой луковицы. Часы показывали три семнадцать. Костя ещё немного посидел, потом убрал тарелку в раковину, протёр клеёнку и открыл форточку. Оттуда потянуло снегом и бензином.
У аптеки один из парней прикуривал другому, заслоняя огонёк ладонями от ветра. Москва не стала лучше. Не попросила прощения. Не выключила музыку и не склонила голову. Она просто жила - огромная, равнодушная, виноватая без вины. Утром Костя позвонит Лёшкиной матери. Потом, возможно, ответит ещё кому-нибудь. Потом наденет протез и выйдет во двор. Соседская собака в розовом комбинезоне наверняка снова облает его, а соседка начнёт извиняться. Ничего великого не произойдёт. Просто кто-нибудь ухватится. И Косте придётся постараться не закричать:
"Моя луковка, а не ваша".