В детстве я думал, что смелость — это когда человек лезет в драку первым.
Потом вырос и понял: нет. Это дурь, гормоны, плохое воспитание и уверенность, что нос заживёт сам. Смелость начинается позже. Когда ты стоишь у чужой калитки, держишь в руке старую книгу, а на тебя идёт мужик с золотой цепью и лицом человека, который уже мысленно примеряет твою челюсть к собственному кулаку.
Серёга остановился в двух шагах.
Два шага — это вроде бы мало. Но когда перед тобой широкий мужик с руками, как два пакета цемента, два шага превращаются в целую географию. Между нами была трава, пыль, собачий лай, рыжий кот и моё внезапное желание оказаться где-нибудь в другом месте. Например, в стоматологическом кресле. Или на собрании жильцов. Или даже в лифте, где умерла селёдка. Где угодно, лишь бы не здесь.
— Какая ещё доставка? — спросил Серёга.
— Обычная. Книжная.
— Я тебе сказал, мать болеет.
— Я тоже много чего себе говорю по утрам. Например, что с понедельника начну зарядку.
Серёга не оценил. Очень зря. Шутка была слабая, но не настолько, чтобы за неё бить.
Кот сидел у калитки и смотрел на дом. Спокойно. Будто всё это было не его дело, а наше, человеческое, жалкое. В окне за занавеской всё ещё стояла Валентина Матвеевна. Ладонь на стекле. Маленькая, сухая ладонь. Такая ладонь бывает у людей, которые всю жизнь мыли чашки, стирали тряпки, держались за поручни автобусов, гладили детей по головам, а потом однажды обнаружили, что собственные руки стали похожи на корни.
— Давай книгу, — сказал Серёга. — Я передам.
— Нельзя.
— Кто запретил?
— Покойница.
Он хмыкнул.
— Покойница мне не указ.
Вот это была хорошая фраза. В ней весь Серёга помещался. Живые ему, видимо, тоже не особо были указ, а покойные вообще потеряли право голоса. Удобно жить, когда весь мир у тебя без права подписи.
Я сунул карточку обратно в книгу.
— Мне нужно лично.
— Я сейчас лично тебе врежу. _____ Читать продолжение истории https://www.litres.ru/book/aleksey-korneluk/furgon-zabytyh-knig-74111851/chitat-onlayn/