Про насилие, которое мы видим
триггерворнинг — насилие над детьми
Вечером 3 июля на Китай-городе устроили рейд. Жестоко задерживали гулявших по улицам подростков, в том числе несовершеннолетних. Задерживали за прически, за одежду, за то, что помахали в сторону их машины рукой. Потом били, применяли шокеры. А в одном эпизоде заставили под угрозой бить такого же задержанного. И, отпуская, просили никому не рассказывать.
Вот что происходит сегодня с детьми.
Чувствую от этого ужас и ненависть.
И знакомое желание пролистать дальше.
Но вместо этого совершу действие — стану свидетелем, который не забудет. И попробую разобрать случившееся через оптику травмы.
⚪Почему это происходит
Историк культуры Александр Эткинд назвал такое состояние общества «кривым горем»: террор двадцатого века не признан и не оплакан, а прошлое — и для коллективной психики тоже — становится прошлым только через горевание. Неотгореванное остается настоящим и требует повторения.
Есть у этого насилия и функция в удержании власти: такой произвол, когда хватают не за поступок, а за вид, за свободу проявления — не сбой системы, а сообщение. Правил, способных защитить, нет, есть только сила. Принуждение бить своих же — способ делать из людей не простых свидетелей, а удар по тому, что произволу противостоит, — по солидарности. Просьба молчать здесь тоже как из учебника. Джудит Герман, одна из первых исследовательниц травмы, показала, что для структурного насилия от жертвы нужно молчание, а от всех остальных — всего лишь бездействие.
Дети тут как будто не случайны: страх, на котором держится такая система, должен наследоваться, и облава на тех, кто не научился бояться, — это попытка силой вернуть его в тела следующего поколения.
⚪Что это делает с нами
Травма разбивает базовые допущения вроде «если я ничего не сделал, мне ничего не будет». Когда схватить могут за прическу, психика решает, что поведением защититься нельзя, и переводит тело в режим постоянной охраны, который мы потом зовем тревожностью или бессонницей. У тех, кого заставили бить, рана глубже — моральная травма: болит не то, что сделали с тобой, а то, что заставили сделать тебя. И этот стыд человек несет молча — ровно так, как удобно преступнику.
Остальных касается то, что психологи ЮАР времен апартеида назвали непрерывным травматическим стрессом — когда часть пост в ПТСР не наступает. Нервная система отвечает разгоном или фризом, а сверху возникает смысловая защита — «сами виноваты». Обвинить пострадавшего легче, чем признать произвольность беды. Общество, массово выбравшее эту защиту, теряет эмпатию, а общество без эмпатии становится средой, где насилие и может длиться бесконечно.
⚪Что делать нам
Травма живет в изоляции и молчании, а исцеляется через безопасность, оплакивание и восстановление связей. В масштабе общества это зовется свидетельствованием, коллективной памятью и солидарностью.
Какие практики противодействуют изоляции и молчанию и применимы прямо сейчас
🟡Сначала диагноз состояния и работа с ним
Перегрев и фриз требуют противоположного — перегреву нужны разрядка и длинный выдох, фризу — тепло, контакт и мягкая активация, поэтому универсальное успокойся не работает нигде.
🟡Дальше контейнер вместо ленты
Перечитывание по кругу — попытка психики закрыть петлю, которую скроллом не закрыть, поэтому теме назначается время, одно окно в день на 15 минут, не с утра и не на ночь.
🟡Потом перевод стыда в вину, а вины в один поступок
Стыд [я живу там, где это возможно, и молчу] тотален и парализует, вина конкретна и превращается в действие — написать, рассказать, помочь, поддержать.
C теми, кто считает, что дети сами виноваты бесполезно спорить фактами. Там мы взаимодействуем с глухой психической защитой, а не с сознанием.
Не знаю, когда разомкнется этот круг, но знаю что держится он на изоляции и молчании. Ребята, рассказавшие свои истории, совершили одновременно терапевтический и политический акт: вернули событию имя и отказали насилию в его главном требовании. Наименьшее, что можем мы, — остаться теми, кто видит и называет: травма сильнее всего там, где ее замалчивают.
