Лето 1608 года. Вокруг Москвы сгущается мрак Смутного времени. В подмосковном Тушино встаёт лагерь Лжедмитрия II - и очень скоро это место превращается не просто в ставку самозванца, а в своего рода «второй двор», со своей думой, приказами и раздачей чинов. И тут в русской политической жизни рождается странное явление - «тушинские перелёты». Так с насмешливым презрением стали называть бояр и дворян, которые, словно птицы, метались между двумя центрами власти: из Москвы, от царя Василия Шуйского, в Тушино - к «тушинскому вору», а потом обратно.
Поведение бояр в эту пору было продиктовано не столько верой в того или иного правителя, сколько холодным расчётом. В условиях, когда сама власть казалась зыбкой, а исход борьбы - совершенно непредсказуемым, главным инстинктом становилось не служение, а самосохранение рода и выгода. Об этом прямо писал очевидец событий, келарь Троице‑Сергиева монастыря Авраамий Палицын: люди «разделяшася надвое», думая лукаво: если победит Москва — там останутся их отцы, братья, друзья, они сумеют заступиться; если верх возьмёт Тушино - тогда уже сами перебежчики станут заступниками для своих близких. Это была измена и стратегия «не прогадать бы!»
И стратегия эта нередко принимала почти театральные формы. Бывало, что представители одной и той же знатной семьи одновременно служили в обоих лагерях: один сын - у Шуйского в Москве, другой - в Тушине у самозванца. Так род как бы «страхует» себя на случай любой развязки: кто бы ни победил, у семьи останется свой человек при власти.
Сами переходы часто напоминали тщательно продуманные дипломатические манёвры. Боярин, решивший «перелететь», заранее готовил себе пути отхода. Он мог отправить доверенного человека в другой лагерь, чтобы прощупать почву, узнать, какие чины и вотчины готовы дать за переход. Нередко перед отъездом он тайно переписывался с приближёнными будущего покровителя, добиваясь письменных гарантий. И только убедившись, что его ждут не пустые обещания, а реальные пожалования, он покидал прежнюю службу. При этом отъезд старались обставить так, чтобы не сжечь все мосты: оставляли в прежнем лагере родственников или верных слуг, способных замолвить слово, если придётся возвращаться.
А возвращаться приходилось нередко. И Лжедмитрий II, и Василий Шуйский отчаянно пытались привлечь на свою сторону знать, щедро раздавая земли и чины. Но у самозванца не было надёжных источников дохода: его власть держалась на польских и казацких отрядах, которые сами требовали платы. Обещанные вотчины часто оказывались спорными или вовсе не принадлежали тому, кто их раздавал. Получив грамоту на владение, боярин мог приехать на место и обнаружить, что земля уже занята или находится под контролем противника. Разочарованный и не получивший ни доходов, ни реального влияния, он начинал искать пути назад - в Москву, к Шуйскому, где, по крайней мере, была хоть какая‑то видимость государственного порядка.
Бывали случаи, когда один и тот же человек менял сторону по нескольку раз. Князь Алексей Юрьевич Сицкий, например, не раз оказывался то в одном, то в другом лагере, успевая заслужить и милости, и подозрения с обеих сторон. Михаил Глебович Салтыков, ставший фактическим руководителем тушинской Боярской думы, тоже балансировал между разными силами.
Но быт и повседневность в тушинском лагере подчёркивали эту зыбкость. В Тушине сформировалась своя Боярская дума из перебежчиков, свои приказы, свои раздачи жалованных грамот. Но за внешним блеском «второго двора» скрывалась пустота: не было ни казны, чтобы платить служилым людям, ни реальной власти над страной. Польские наёмники, составлявшие значительную часть войска самозванца, открыто диктовали условия, а их недовольство невыплатами всё чаще грозило расколом. Бояре, оказавшиеся в этой среде, чувствовали, как почва уходит из‑под ног: сегодня ты - думный человек при «царе», а завтра лагерь может быть брошен, а грамоты - объявлены недействительными.
К 1609 году ситуация начала стремительно меняться. Союз Василия Шуйского со Швецией нарушил хрупкое равновесие: на севере усилились русско‑шведские войска под началом Михаила Скопина‑Шуйского, а польский король Сигизмунд III воспользовался этим как поводом для открытой интервенции и осадил Смоленск. В самом тушинском стане нарастали противоречия: польские отряды всё настойчивее требовали платы, а часть из них решила перейти на службу непосредственно к королю. В конце 1609 года Лжедмитрий II бежал из Тушина в Калугу, а оставшийся лагерь вскоре был сожжён.
Эх, сколько ж в нашей истории было и ещё будет таких перебежчиков. Кстати, Собчак ещё яркий пример. Лет 5 назад она писала, что 9 мая - это день скорби, а сегодня - вон, почти ручная.
Блондинка в МАКС
