Люблянская школа психоанализа кажется скорее неким исключительным случаем, чем правилом. Ни глобализация и появление новых университетов по всему миру, ни высокий уровень английского (ставшего международным языком академического сообщества) во многих странах, ни даже развитие интернета, не создали мало-мальски ощутимого списка национальных или локальных философских школ с широким признанием. Их по сути просто нет в период 1990-2010-х годов. Отдельные случаи признания групп, сложившихся вокруг автора, кафедры или журнала, почти всегда включают в себя прямую преемственную связь и строгую ориентацию на узкую проблематику и такой же узкий круг признающих.
Так существует финская философская школа, тесно связанная с Хельсинским университетом и журналом Acta Philosophica Fennica. Однако она практически неизвестна за рамками англоязычной аналитической философии, да ещё и только в области, касающейся вопросов логики, математики и философии науки. Вероятно, потому что внутри школы явно ощутима строгая линия преемственности, идущая от Витгенштейна и кембриджских философов (от фон Вригта к Хинтикке, а от него к современным авторам, например, Нийнилуото). В России её всё-таки немного знают, но из-за высокой популярности аналитической традиции и философии науки, хотя переводов крайне мало. Нет даже никакого термина в отечественной традиции для этих мыслителей, хотя есть и своя проблематика, и свои первые лица. Что особенно иронично, так это то, что в XIX веке в Европе была известна «финская школа» (например, Юхан Снельман), о которой сегодня помнят лишь узкие специалисты по истории философии.
За исключением отдельных громких имён мы ничего не знаем ни о философии Бразилии (где около сотни только университетов) и Латинской Америки в целом, ни о школах Китая с Гонконгом, Южной Кореи, Японии, причем в последней более 600 университетов и в каждом на первом-втором курсе есть философия. По какой-то причине не возникают школы ни в Канаде (вокруг Яна Хакинга, Чарльза Тейлора или Брайна Массуми), ни в Польше (хотя господдержка всего национального там очень ощутима). И похоже, что в современных условиях подобная интеллектуальная атомизация более привычна, чем школа, да ещё и с 40-летней историей.
В этом плане действительно обращает на себя внимание то, что в Любляне произошло совпадение целого ряда необязательных факторов. Во-первых, изоляция на раннем этапе формирования, которая способствовала изучению языков, но при этом несколько ограничивала в контактах и текстах (для югославской Словении основным «каналом» стала Франция). Во-вторых, сохранение территориальной привязки – по каким-то причинам крупные фигуры школы не сменили Любляну на англоязычные университеты, предпочитая редкие «набеги» в форме лекций и конференций по всему миру. В-третьих, феномен Славоя Жижека, который оказался мыслителем крайне удобным для медиа, в отличие от тех, кто с трудом способен выйти за рамки академических форматов.
Из статьи «Люблянская школа психоанализа».