(Окончание. Начало выше)
- Ну извини. Но если ты всё понимаешь, тогда скажи: за что я должен их любить?
- Не должен.
- Прощать?
- Пока не спрашивали - некого прощать.
- Тогда чего ты хочешь?
- Чтобы ты перестал требовать от живых оправданий за то, что они живы.
Костя отвернулся к окну.
- Легко сказать.
- Нет. Легко ненавидеть. Ненависть вообще многое упрощает. В ней все получают правильные роли. Ты - пострадавший. Они - виноватые. Мёртвые - судьи. И не нужно решать, как жить дальше.
- Не смей про мёртвых.
- Почему? Они твои?
Костя резко обернулся.
- Мои.
Слово повисло в кухне.
Мерлин посмотрел на разрезанную луковицу.
- Вот теперь слышишь?
Костя хотел ответить, но не смог. В холодильнике что-то щёлкнуло. По батарее пробежал металлический стук. Москва за окном продолжала светиться, двигаться и гудеть, не зная, что на восьмом этаже решается её судьба.
- Там остался Лёшка, —-сказал Костя наконец. - Ему двадцать три было. Жениться собирался. Просил, если что, рассказать матери, что всё быстро. А быстро не было.
Мерлин молчал.
- И я ей не позвонил, - продолжил Костя. - Она сама звонила. Раз десять. Я не ответил.
- Почему?
- Что я скажу?
- Правду.
- Чтобы ей тоже это снилось?
- Не всю правду. Ту, которая принадлежит ей.
- Вот опять: принадлежит.
- Некоторые вещи становятся нашими, только когда мы ими делимся.
Костя провёл пальцем по краю тарелки.
- Я всё думаю: если перестану злиться, значит, забуду их. Будто соглашусь, что ничего особенного не произошло.
- А если ты не перестанешь, что тогда?
- Не знаю.
- Тогда ты сделаешь погибших тюремщиками. Посадишь себя в камеру и скажешь: это они велели мне здесь сидеть. Удобно, Костя. И очень несправедливо к ним.
За окном снова засмеялись те двое у аптеки. Теперь их смех не показался весёлым. Скорее усталым и слишком громким, как бывает у людей, которым тоже не хочется возвращаться домой.
Телефон Кости завибрировал на подоконнике.
На экране высветилось сообщение:
"Константин, простите, что снова пишу. Да еще посреди ночи. Я теперь и не сплю...
Это мама Лёши. Если сможете, скажите хотя бы: он часто обо мне вспоминал?"
Костя прочитал и положил телефон экраном вниз и посмотрел на Мерлина.
- Я не могу.
- Можешь.
- А если она спросит, как всё было?
- Скажешь, что на некоторые вопросы пока не можешь ответить.
- А если ей станет хуже?
- Станет. Потом, может быть, станет немного легче. Ты не ангел, Костя. Тебе не поручено вытащить её из озера. Только протянуть то, что у тебя есть.
- Да что у меня есть то?
Мерлин пожал плечами:
- Это всегда выглядит слишком малым. Поэтому луковка и подходит.
Костя долго смотрел на телефон. Потом перевернул его и напечатал:
"Он вспоминал. Каждый день. Особенно рассказывал, как вы в детстве водили его смотреть поезда".
Ответ пришёл почти сразу:
"Он помнил? Я думала, забыл".
Костя набрал:
"Помнил. Он ещё говорил, что тогда впервые решил стать машинистом".
Он остановился, стёр следующую фразу, написал другую:
"Если хотите, я завтра позвоню".
Три точки на экране появились и исчезли. Потом пришло:
"Позвоните, пожалуйста".
Костя положил телефон.
- Вот и всё? - спросил он. Одна эсэмэска и я спасён?
Но за столом уже никого не было. На спинке стула висело мокрое пальто, однако, когда Костя до него дотронулся, оно рассыпалось в холодный пар. Сковорода оказалась пустой. На доске лежала половинка обычной репчатой луковицы.
Часы показывали три семнадцать. Костя ещё немного посидел, потом убрал тарелку в раковину, протёр клеёнку и открыл форточку. Оттуда потянуло снегом и бензином.
У аптеки один из парней прикуривал другому, заслоняя огонёк ладонями от ветра.
Москва не стала лучше. Не попросила прощения. Не выключила музыку и не склонила голову. Она просто жила - огромная, равнодушная, виноватая без вины.
Утром Костя позвонит Лёшкиной матери. Потом, возможно, ответит ещё кому-нибудь. Потом наденет протез и выйдет во двор. Соседская собака в розовом комбинезоне наверняка снова облает его, а соседка начнёт извиняться. Ничего великого не произойдёт. Просто кто-нибудь ухватится.
И Косте придётся постараться не закричать:
"Моя луковка, а не ваша".
