2⃣/2⃣
Антон отстраняется от малышки лишь тогда, когда та начинает недовольно мычать, не поняв такого контакта. Альфа улыбается, глядя на её хмурое личико, — улыбается так долго, что Мира снова начинает неуверенно улыбаться в ответ.
Просто с ума сойти. Таких эмоций Антон не испытывал, кажется, вообще никогда, и они не сравнимы абсолютно ни с чем.
Обернувшись по сторонам, альфа замечает, что Чеботарёв уже расположился на диване и не смотрит в его сторону, уткнувшись в телефон. От этого становится как-то спокойнее — момент кажется слишком личным, чтобы его нарушал взгляд постороннего человека. Антон возвращает внимание Мире, не в силах сдерживать улыбку, и кусает губы: хочется разговаривать с ней, хочется так много всего сказать, но всё так странно, сумбурно и неловко, что все слова так и остаются на кончике языка.
В душевой перестаёт шуметь вода, а ещё через минуту оттуда появляется Арсений. Останавливается вдалеке, опирается боком о стену и, скрестив руки перед грудью, молча наблюдает за представшей картиной. Антон за всё это время так и не сдвинулся с места: почему-то кажется, что если сделать хотя бы шаг, то малышка попросту пропадёт из его рук, исчезнет, будто мираж. Он снова целует её щёки, кнопку-нос, снова видит непонимающий нахмуренный взгляд, который после сменяется звонким детским смехом, и, не переставая улыбаться, переводит взгляд на Арсения.
По губам того будто тоже скользит тень улыбки — а может, Антону просто кажется, — но глаза остаются задумчивыми, мрачными и привычно пустыми. Светлая футболка, надетая прямо на мокрое тело, местами прилипает к нему, а с растрёпанных влажных волос капает вода, и таким Арсений почему-то кажется ещё более красивым, чем обычно. Далёкий и недоступный, как и всегда, даже сейчас стоит поодаль, молчит и просто наблюдает, думая о чём-то своём. Антон засматривается. А потом Мира хватает тонкими пальчиками его нос, надув губы, и альфа снова поворачивается к ней, заходясь в тихим смехе. Дочка вся в своего папу, что внешне, что по характеру: всё внимание должно быть только её, и никак иначе. Антону это уже знакомо.
Он ловит взгляд Арсения и теперь уже совершенно точно видит на его лице улыбку. Омега так и стоит на месте и выглядит так, будто чувствует себя чужим человеком, который просто не хочет рушить семейную идиллию.
— Пойдём к папе? — негромко обращается Антон к Мире. Та издаёт в ответ какие-то невнятные звуки, чем снова вызывает тёплый смех. Засчитав это за соглашение, альфа подходит ближе к Арсению и снова обращается к дочери: — Смотри, а вот и папа. У папы интересные способы извиняться.
Арсений фыркает и демонстративно закатывает глаза, не расцепляя рук перед грудью.
— Ты хотел увидеть дочь, я тебе её привёз, вот и всё.
— Да-да, всё именно так.
Арсений цокает языком, снова всем своим видом показывая недовольство, но Антон видит это только краем глаза, потому что Мира снова изучает руками и его нос, и всё лицо в целом, а Антон эти руки ловит губами, целует и представить себе даже не может, что с малышкой вот-вот придётся расстаться.
— Так... — негромко подаёт голос Арсений, поджав губы и покусывая нижнюю. — Извинения приняты?
Антон переводит на него скептический взгляд: так значит, всё-таки извинения? Всё было понятно с самого начала, но Арсению явно совершенно не нравится это признавать вслух, учитывая рекордное количество закатываний глаз за последние несколько минут.
— Есть смысл просить тебя больше так не делать? Не блокировать меня посередине разговора, а продолжать говорить до конца? — Антон выгибает бровь, недоверчиво косясь на омегу.
— А есть смысл просить тебя не быть таким придурком, как всегда? — цокает языком тот, скривив губы. Кажется, вот-вот — и покажет язык, но пока только в очередной раз поднимает глаза к потолку. Как бы они в таком положении не остались навсегда, хотя чего греха таить — Антону этот жест почему-то нравится, как и Арсений весь, со своими этими колкостями, колючками по всему телу и ледышкой вместо сердца.
— Не хочешь попробовать взять её на руки? Я буду рядом, — понизив голос, вместо ответа осторожно уточняет Шастун. Он делает шаг ближе к Арсению, но тот прикрывает глаза, молчаливым жестом выставляя границу, и отрицательно качает головой.
Когда он открывает глаза, в них становится заметна глубокая тоска, и с ней Арсений смотрит на дочку, немного улыбаясь. Что творится у него в голове в такие моменты, Антону очень хочется знать. И хочется знать, может ли он сделать хоть что-нибудь, чтобы омега наконец забыл ту холодную чёрную ночь.
— Нам пора, Арсений, — раздается голос за спиной, и Антон плотнее сжимает челюсти. — Задерживаться надолго опасно.
— Хорошо. Отдай её, — кивает Арсений Антону, указывая подбородком на Миру. — Мы поедем, отдай её Диме.
Шастун разворачивается к Чеботарёву, жалея, что его нельзя просто прикончить, как Арсений и грозится иногда по его словам, и едва ли не от сердца отрывает малышку, когда передаёт её тому в руки. Этот альфа держит её неправильно, держит будто бы грубо, он вообще не должен её касаться — вдруг уронит, вдруг сделает больно?
Чеботарёв уходит к двери, провожаемый ледяным взглядом, а Арсений подходит вплотную к Антону, тянется к его губам, касается совсем мягко, не спешит сразу углублять поцелуй, а просто сминает губы альфы своими, и от этого так хорошо и спокойно, что все тревоги на время уходят. Антон кладёт руки Арсению на талию, медленно ведёт выше, гладит по спине и чувствует, как мышцы под его пальцами постепенно расслабляются. Покосившись за спину омеги, Антон встречается глазами с Чеботарёвым — тот быстро понимает молчаливое желание в недовольном взгляде и, насмешливо фыркнув, отворачивается.
Пускай даже Антон сейчас выглядит ревнивым мальчишкой, но то, что с Арсением постоянно отшивается его недо-любовник, именуемый «другом», не может не напрягать. И это не говоря уже о том, что Арсений живёт с мужем, с которым тоже спит...
Губы омеги отвлекают от назойливых мыслей — Арсений будто слышит их и пытается стереть языком, которым медленно ведёт между губ и немного глубже, пуская по затылку волну мурашек. Антону хочется углубить поцелуй, но он заворожённо следует темпу омеги, позволяя ему вести так, как ему хочется, и просто наблюдает за тем, что из этого выйдет.
Арсений целует его медленно, глубоко и долго, запускает руки в волосы, тянет на себя — и в этом поцелуе есть что-то иное, отличающееся от других.
В этом — нет страсти. В нём чувствуется тоска, чувствуется, как Арсений соскучился, как хочет остаться, как нуждается в подтверждении того, что Антон его не отверг, что он всё ещё здесь, рядом, всё ещё хочет целовать его и всё ещё готов тратить на него свою нежность.
Остаётся надеяться, что омега убедится во всём, в чём нуждается. Хочется, чтобы он был в Антоне уверен. Хочется, чтобы не уходил никуда. Никогда.
— Арсений, нам пора, — с нажимом напоминает раздражающий голос. Сейчас Антон ненавидит его больше всего на свете, и обладатель этого голоса кажется ему самым заклятым врагом.
— Иду, Дим, — тихо отзывается омега, оторвавшись от губ Антона и даже улыбнувшись ему напоследок. Шастун шумно выдыхает, скрипнув зубами: пристрелить бы этого Диму, и дело с концом...
Но сейчас Арсений уходит с ним, пока тот держит на руках маленькую Миру, которая до последнего смотрит на Антона, пока перед её глазами не закрывается дверь. Антон ещё долго держится за ручку, сжимая рукой холодный металл — тот помогает держать мысли в порядке, а не думать о том, что только что альфа видел странный сон.
Мира — яркий лучик света во всём этом хаосе, и сердце болезненно сжимается от мысли, что Арсений не может дотянуться даже до него. Омега уже пропитался чернотой этого мира, сделал себя его частью, найдя в этом способ всегда оставаться на плаву и не терять себя в мире, для которого он не создан.
Антон всё ещё уверен, что где-то в глубине души омеги ещё остался такой же свет, какой есть в его дочери, но сейчас Арсений — бушующее море, чьи беспокойные волны топят все плывущие по нему корабли. И Антон на самом-то деле уже и не планирует оставаться на плаву — он готов отдаться на смерть добровольно, позволив этим волнам затянуть его хоть на самое дно.
— Schedar —
